Источник: «Люблю я Кавказ», поэтический сборник, М., 1988




Перевод с карачаевского В. Лапшина

Я не из тех, кто говорит уныло: 
«Коль завтра в гроб, неужто жить не грех?» 
Хоть помню я, что ждет меня могила, 
Я не могу сдержать счастливый смех. 
О смерти помню, но по жизни милой 
Под черный марш я не пойду долой. 
Тот по душе мне бык, что дерзкой силой 
Соперничает с грозною скалой. 
Не с нами пусть, а с лютою бедою 
Разделается горе-маета. 
С небесною меня сроднит звездою 
Зеленая и стройная мечта. 
Вот почему я жажду дел бессмертных, 
Я как поэму сотворю судьбу. 
И потому, что тлеть нам всем в гробу, 
Быть должен год резвей веков несметных, 
Опережая времени гоньбу. 
Я обречен на смерть, но не премину 
То создавать, что по плечу богам. 
И камень мертвый, брошенный в пучину, 
Дарует волны жизни берегам. 


*** 
Себя я ненавижу иногда, 
Напрасные дела припоминая 
И суетных речей самолюбивый бред. 

От запоздалой злости и стыда 
Я стискиваю зубы, изнываю, 
И мочи нет глядеть на белый свет. 

О, дни мои, настало время мести: 
Вас .разума пронзило острие! 
О, сердце, в пламени, и совести, и чести 
Горящее мое!.. 


*** 
Чем тяжелей громоздкая поклажа, 
Тем глубже след медлительной арбы. 
И это хорошо ребенок знает даже, 
Но лучше те быки, что трут ярмом горбы... 

Мы тяготой своей, другому неизвестной, 
Невольно дорожим, и в памяти дорог 
Под грузом славных дел, под гнетом ноши крестной, 
Мы оставляем след — и долог, и глубок. 


*** 
«Когда умрет родной язык — 
Погибнет белый свет»,— 
Индеец дряхлый говорил, как снег седой старик. 
Могильным камнем, сердце, стой, крепись 
под вихрем лет; 
Старик — Последний, сгинет с ним народ, язык живой, 
Его кручину не объять и бездной мировой. 
Мать похоронишь — через год смирился и привык, 
Но что же будешь делать ты, когда умрет язык? 
Оплачешь всю свою родню — забудешь в свой черед, 
Но что же будет на земле, когда умрет народ? 


*** 
Барашек связанный лежит покорно 
На травке, головою на восток. 
В глазах беспомощно мерцает беспокойство. 
На пастбище отара мирно блеет, 
Журчит в долине резвый ручеек. 
Как жизнь сладка! Барашка гладит мальчик,— 
В руке — кувшин, студеною водой 
Он перед смертью напоил бедняжку... 
Засучены у взрослых рукава,— 
Барашка им не жаль, они мечтают 
О шашлыке... Дрожа, мальчонка смотрит 
В глаза овечьи, добрые по-детски, 
На губы мягкие с присохшею травинкой, 
И что случится — видится ему 
Ужасным и несправедливым... 
Солнце, Немое солнце навсегда угасло 
В глазах ягненка... И глаза, и нож 
Кровавый не забудет сердце мальчугана, 
Когда поэтом станет он уже. 


*** 
И тьма ночная в сокровенный час 
Невольным страхом потрясает нас; 
Иллюзиям и миражам, однако, 
Мы отдаемся, не боясь их мрака. 

Когда же небо басом громовым 
Заговорит пророчески над нами 
И ослепит зловещими огнями,— 
Тогда нам ясно, кто мы перед ним; 

Кто мы такие — в горе сознаем, 
Когда грозит потопа беснованье, 
Огня разбой, планеты содроганье, 
Лавины рев и камнепада гром... 

Увы, людская память коротка, 
Кумиров сотворяем на века — 
И сокрушаем их рукою скорой,— 
Нет бы друг другу верной стать опорой!.. 
Страннее нет существ наверняка! 


*** 
Прочь от исканий и ничтожных, и напрасных, 
От слов пустых и разговоров праздных, 
Прочь, в горы вечные, к сияющим снегам, 
Чтобы из сердца крик восторженный рванулся 
И молнией метнулся От радости по молодым лугам. 
Туда, где с древности безлюдела громада, 
Туда, где и болтун замрет в немой тиши, 
Страшась лавин, лютующих от взгляда. 

Пускай на миг, но все ж туда спеши, 
Чтоб раны заживить тоскующей души, 
Чтобы не мучила досада: 
Ты зубра счастья изловить хотел, 
Но даже тур за скалы улетел. 

Пускай не насовсем, но все ж туда, подальше, 
Чтоб ладить с совестью без страха и без фальши, 
Чтоб, радостей и бед земных постигнув рок, 
Своих ты устыдиться мог. 

Пускай не навсегда, стремись, не уставая, 
В те дали светлые, где бездна голубая 
Души очистится дыханьем высоты, 
Где человечества воспримешь ты 
Все думы и мечты! 


КОЛОДЕЦ 

Глянул я в сухой колодец,— даже дрожь меня взяла: 
В нем сплошная паутина, и седа, и тяжела. 
Мерзко гадами, червями и кишел он, и смердел. 
В сердце черное твое я с содроганьем посмотрел. 

Воду лил в сухой колодец, лил я воду дополна 
И не знал, что в яд смертельный превращается она. 
Тяжко мучился и чахнул тот, кто воду пил мою. 
И тогда ошибку понял я жестокую свою: 
Не проснется ключ в колодце, не заблещет небо в нем,— 
Будет мертвою водою влага, что в колодец льем. 

Глянул я в сухой колодец,— и озноб меня забил: 
Неужели он таким же и в иное время был? 
В сердце черное твое я с отвращеньем посмотрел: 
Неужели в нем от века свет небесный не горел? 

Что же делать мне с колодцем,— 
Может, до ночной звезды 
Выкопать его поглубже, 
Чтоб добраться до воды, 
Иль землей засыпать яму, чтоб никто и никогда 
С бесполезною надеждой не заглядывал туда?