Источник: Фазиль Искандер, Сборник «Ежевика», М., 2002г.



ДЕДУШКИН ДОМ

Да пребудут прибыток и сила
В том крестьянском дому до конца.
Его крыша меня приютила,
Не от неба — от бед оградила,
Без него моего нет лица. 

Славлю балки его и стропила,
Как железо, тяжелый каштан.
Червоточиной время точило
Его стены.
Войною когтило
Душу дома,
Да выжил чудила,
Хлебосол, балагур, великан! 

Так пускай же огонь веселится,
Освещая могучие лица
Молчаливых, усталых мужчин.
Приспущены женщин ресницы,
Веретена кружат.
Золотится
Старый дедовский добрый камин.

Дым очажий во мне и поныне.
Он со мной. Он в крови у меня,
Обжитой, горьковатый и синий.
...Дом стоял на широкой хребтине,
Как седло на спине у коня.

Двор округлый, подобие чаши,
Алычою да сливой обсажен,
Под орешней раскидиста тень.
Мытый ливнями череп лошажий,
Он на кол на плетневый насажен,
Нахлобучен, надет набекрень.

Неба мало столетнему грабу.
Тянет яблоня мшистую лапу,
Ядра яблок бодают балкон.
По накрапу узнай, по накрапу
И на щелканье и на звон
Зрелый плод. Он румяней и круче.
Чаще в полдень звездою падучей
Детству под ноги рушится он. 

Теплый вечер и сумрак лиловый.
Блеют козы. Мычит корова.
К ней хозяйка подходит с ведром,
Осторожно ласкает имя,
Гладит теплое, круглое вымя,
Протирает, как щеткой, хвостом.

Жадно пальцы сосцы зажали.
Зазвенели, потом зажужжали
Струйки синего молока.
...Я не знаю, что это значит:
Храп коня или лай собачий
Все мне слышится издалека.
И когда мне теперь неуютно

И какая-то горечь подспудно
Лезет горлом, сжимает виски,
Глядя в теплую темень ночную,
Тихо-тихо сквозь зубы шепчу я:
— Милый дедушкин дом, помоги!

Помоги мне. Неужто напрасно?
Или чем-нибудь веку опасна
Родниковая ранняя рань?
Дай мне силы раздвинуть плечи,
Слово вымолвить по-человечьи,
Первородною свежестью грянь! 


ОПОРА 

Когда сквозь звездный мир, натужась,
Мы прорываемся подчас,
Пространственный и честный ужас,
Как в детстве, настигает нас.

Куда втекает эта млечность?
Что за созвездием Стрельца?
Где бесконечности конечность?
Что за конечностью конца?

Но беспредельные просторы
Рождают беспредельный страх.
И, как слепец рукой опоры,
Опоры ищем в небесах.

Тогда духовное здоровье
Всевышний возвращает нам.
Вселенная — его гнездовье,
В огнях далеких мощный храм!

И бездна не грозит, ощерясь,
И нам не страшно ничего.
Он так велик, что даже ересь
Живет под куполом его.

Дом бога высится над нами,
Мы в краткой радости земной
Защищены его стенами
От бесконечности дурной.


СТАРИКИ 

Не умирайте, старики,
Я вас прошу, не умирайте,
Удите рыбу у реки,
Табак в ладонях растирайте.

Не молодиться напоказ,
Я против старческих чечеток,
Но ваш медлительный рассказ
Под щелканье янтарных четок...

Я вспоминаю каждый раз
Ваш облик, солнцем прокопченный,
Оазисы знакомых глаз
Над местностью пересеченной.

Не умирайте, старики,
Я вас прошу, не умирайте!
Любому смыслу вопреки
Живите, в шахматы играйте.

Шагнуть не вздумайте за край
И не заглядывайте в яму.
Ты — первая не умирай.
Я больше всех боюсь за маму.

Далекая седая мать
Все ждет, когда я преуспею.
— Ну ладно, — говорю, — успею...
Но страшно лень преуспевать.

...Прекрасно летом в царство птиц
Катить, забыв про поясницу,
Из всех тиранских колесниц
Младенческую колесницу.

А что тираны? Кровь, туман 
Да лживой скуки постоянство. 
И чем несчастнее тиран, 
Тем абсолютнее тиранство. 

...Вы, как деревья в листопад, 
Еще в плодах судеб, событий... 
Благословляю ваш закат! 
И все-таки — не уходите. 


ДУША И УМ

Когда теченье наших дум
Душа на истину нацелит, 
Тогда велик и малый ум, 
Он только медленнее мелет. 

Душа есть голова ума, 
А ум — его живая ветка. 
Но ум порой, сходя с ума, 
— Я сам! — кричит, как малолетка. 

Своей гордынею объят, Грозит: 
— Я мир перелопачу! — 
И, как безумный автомат, 
Он ставит сам себе задачу. 

И постепенно некий крен 
Уже довлеет над умами, 
Уже с трибун или со стен 
Толпа толпе долбит: — Мы сами! 

И разрушительный разбег 
Однажды мир передраконит. 
...Вдруг отрезвевший человек, 
Схватившись за голову, стонет. 

Сбирая камни, путь тяжел, 
Но ум, смирившийся погромщик, 
Работает, как честный вол, 
Душа — надолго ли? — погонщик. 


ОДА ВСЕМИРНЫМ ДУРАКАМ 

Я кризиса предвижу признак 
И говорю: — В конце концов 
Земле грозит кровавый призрак 
Переизбытка дураков. 

Как некогда зерно и кофе, 
Не топят дурака, не жгут, 
Выращивают на здоровье 
И для потомства берегут. 

Нам демонстрируют экраны 
Его бесценный дубликат, 
И в слаборазвитые страны 
Везут, как полуфабрикат. 

Крупнокалиберной породы 
Равняются — к плечу плечо, 
А есть на мелкие расходы, 
Из местных кадров дурачье. 

Их много, что в Стамбуле турков, 
Не сосчитать наверняка. 
А сколько кормится придурков 
В тени большого дурака! 

Мы умного встречаем редко, 
Не встретим — тоже не беда. 
Мыслитель ищет, как наседка 
Не слишком явного гнезда. 

Зато дурак себя не прячет, 
Его мы носим на руках. 
Дурак всех умных одурачит, 
И умный ходит в дураках. 

Дурак — он разный. Он лиричен 
Он бьет себя публично в грудь. 
Почти всегда патриотичен, 
Но перехлестывает чуть. 

Дурак отечественный, прочный, 
Не поддается на испуг. 
А есть еще дурак побочный, 
Прямолинейный, как бамбук. 

Хвать дурака! А ну, милейший, 
Дурил? Дурил. Держи ответ. 
Вдруг волны глупости новейшей 
Накрыли, смыли — наших нет. 

Бессильна магия заклятья, 
Но красной тряпкой, как быков 
Великолепное занятье 
Дразнить всемирных дураков! 


ГНЕВНАЯ РЕПЛИКА БОГА 

Когда возносятся моленья, 
Стараясь небо пропороть: 
— Прости, Господь, грехопаденье, 
Чины, гордыню, зелье, плоть... 
Теряет вдруг долготерпенье 
И так ответствует Господь: 
— Вы надоели мне, как мухи! 
От мытарей спасенья нет! 
Ну, ладно бы еще старухи, 
Но вам-то что во цвете лет?! 
Я дал вам все, чем сам владею. 
Душа — энергия небес. 
Так действуйте в согласье с нею 
Со мною вместе или без! 
Не ждите дармовых чудес. 
Я чудесами не владею! 
У нас по этой части бес. 
Душа — энергия небес. 
Тупицам развивать идею 
Отказываюсь наотрез! 


***
 Жизнь заколодило, как партия в бильярд 
В каком-нибудь районном грязном клубе. 
Здесь на земле давно не нужен бард, 
А мы толчем слова, как воду в ступе. 

И все-таки за нами эта твердь 
И лучшая по времени награда: 
Для сильной совести презрительная смерть 
Под натиском всемирного распада. 


ЯЗЫК

Не материнским молоком, 
Не разумом, не слухом, 
Я вызван русским языком 
Для встречи с Божьим духом. 

Чтоб, выйдя из любых горнил 
И не сгорев от жажды, 
Я с ним по-русски говорил, 
Он захотел однажды. 


***
За то, что верен мой союз 
С тобою, Пушкин или Тютчев, 
За то, что мягок, да не гнусь, 
За то, что тверд, хоть и уступчив, 

За то, что с душащим сукном, 
Со мной сквозь зубы говорящим, 
Не сговорился ни о чем 
Перед затменьем предстоящим, 

За то, что мягок, да не гнусь, 
За простодушие поэта, 
Меня убьют, но я клянусь, 
Хотел сказать совсем не это. 

Душа реальна. Вот мой дом. 
И потому меня живьем 
Никто не взял, не сжал, не скрючил. 
Идею чести целиком 
Я в этом мире ледяном 
На жизнь, как шапку, нахлобучил. 


ГРИПП Н.Н. 
Вильмонту 

Тошнит от самого себя, 
От мыслей давних, от привычек, 
От сигарет сырых, от спичек, 
Точней — от самого себя 

Тошнит. Я слышу в тишине: 
Вот подползает, вот подперло... 
На улицу! Пальто, кашне 
Тошнотно облегает горло. 

Вещает на стене плакат: 
Падеж скота, какой-то ящур. 
И очередь, как в дни блокад — 
Все что-то ищут, рыщут, тащат. 

Опять разрыли тротуар. 
Всё тянут, не протянут кабель. 
Какой-то вар, какой-то пар... 
То оттепель, то снегопадаль. 

Бедлам горсправки: позвонить, 
Сан.уз. и масса обольщений. 
Соединить, разъединить 
Обломки кораблекрушений. 

И вдруг как пошлости обвал, 
Как непристойность на кладбище: 
Болван собачку потерял. 
Полгорода собачку ищет! 

Толпою давится метро. 
Потом выблевывает где-то. 
И содрогается нутро. 
Я думаю: к чему все это? 

То оттепель. То гололед. 
И вдруг поймешь всем нездоровьем, 
Что воздух болен белокровьем, 
Сама материя гниет! 

Гниет сопливая зима. 
Не снег, а грязное повидло. 
И трется не народ, а быдло... 
О, Господи, сойти с ума! 
О, Господи, как все обрыдло! 


НАСЛЕДНИК 

Был знак великий над Россией, 
Но незамеченный прошел. 
Юнец, больной гемофилией, — 
Ему ли предстоит престол? 

Он знаком был, ребенок хилый, 
Полупрозрачный, как янтарь. 
Над ним берлинское светило 
Склонил лечебный календарь. 

Но не было того лекарства 
У слабого царя в руке. 
И не дитя, а государство 
Уже висит на волоске. 

Он знаком был, ребенок милый, 
Что надо загодя народ 
Готовить, старого кормила 
Предупреждая поворот. 

Кто знал? Лишь речи в перепонки, 
Где каждый каждого корит. 
Дурная мать заспит ребенка, 
Дурной отец заговорит. 

Под этот говор дремлет барство 
Иль в табор мчит на рысаке. 
И не дитя, а государство — 
На волоске, на волоске... 

И рухнуло! За кровь в подвале, 
За детскую, за всю семью — 
Мы долго, долго проливали 
Безостановочно, свою. 

Мы долго, долго истекали 
Безостановочно, своей. 
Об этом ведали едва ли 
В стране теней, в стране теней... 

Когда под вышками дозорных 
Мы перекраивали край. 
Лишь с криком души беспризорных 
Влетали в уплотненный рай. 

Вот что однажды, над Россией 
Застенчивой звездой взойдя, 
Стране, больной гемофилией, 
Больное предрекло дитя. 

Не европейскою наукой, 
Не азиатской ворожбой, 
Но только покаянной мукой 
Мы будем спасены судьбой. 


ПАМЯТИ ВЫСОЦКОГО 

Куда, бля, делась русска нация? 
Не вижу русского в лицо. 
Есть и одесская акация, 
Есть и кавказское винцо. 

Куда, бля, делась русска нация?! 
Кричу и как бы не кричу. 
А если это провокация? 
Поставим Господу свечу. 
Есть и милиция, и рация, 
И свора бешеных собак. 
Куда, бля, делась русска нация? 
Не отыскать ее никак. 

Стою, поэт, на Красной площади. 
А площади, по сути, нет. Как русских. 
Как в деревне лошади. 
Один остался я. Поэт. 

Эй небеса, кидайте чалочку, 
Родимых нет в родном краю! 
Вся нация лежит вповалочку. 
Я, выпимши, один стою. 


*** 
Я не знал Лубянских кровососов, 
Синеглазых, дерганых слегка. 
Ни слепящих лампами допросов, 
Ни дневного скудного пайка. 

Почему ж пути мои опутав, 
Вдохновенья сдерживая взмах, 
Гроздья мелкозубых лилипутов 
То и дело виснут на ногах? 

Нет, не знал я одиночных камер 
И колымских оголтелых зим. 
Маленькими, злыми дураками 
Я всю жизнь неряшливо казним. 

Господи, все пауки да жабы,
На кого я жизнь свою крошу, 
Дай врага достойного хотя бы, 
О друзьях я даже не прошу. 


ВАВИЛОН 

И я любил веселый грохот 
Дымящих, как вулкан, пиров 
И смех, переходящий в хохот, 
Землетрясенье животов. 

Небезуспешные потуги 
Юнца, задиры и враля, 
Попасть в объятия подруги, 
Отталкиваясь от Кремля. 

Порой насмешливая лира 
За горечь молодых утрат 
Дотягивалась до кумира, 
Но и кумир давал под зад. 

Не голос праведный с амвона 
И не молящиеся лбы, 
Свалили башню Вавилона 
Захохотавшие рабы. 

Что делают вавилоняне? 
Обломки башни продают 
Или, как добрые славяне, 
Усевшись на обломки, пьют. 

И рассуждают об эпохе, 
О славе башни говорят 
— А было все-таки неплохо, 
Когда кумир давал под зад. 

Да и куда глаза корячить, 
Когда грядущее темно 
И глупо дураков дурачить, 
Смеяться стало несмешно 

Веселью с грохотом и стуком 
— Заткнись, — кричу, — не до забав! 
Блаженство — с выключенным звуком, 
Башкой к столешнице припав. 

И если веры остается 
Последний, маленький оплот — 
Не в тех, кто все еще смеется, 
Скорее в тех, кто молча пьет. 

И думает' не глас с амвона 
И не молящиеся лбы, 
Свалили башню Вавилона 
Захохотавшие рабы. 

Восстаньте, города и пашни, 
Чтобы избыть вселенский грех: 
И глупость вавилонской башни, 
И этот вавилонский смех! 


СИЛА 

Да стрелка компаса склоняется, дрожа, 
В ту сторону, где вытянутый меч. 
Сильнее блеска мысли блеск ножа.
И все-таки хочу предостеречь: 
Всего сильней евангельская речь. 


СТАРИК И СТАРУХА 

Море лазурное плещется глухо. 
Залюбовался издалека: 
Входят в море старик и старуха 
Медленно входят. В руке - рука. 

За руки взявшись, все дальше и дальше 
Дальше от нас и от грешной земли. 
Это трогательно без фальши, 
Как хорошо они в море вошли! 

В юности было... Впрочем, едва ли... 
Где-нибудь в Гаграх или в Крыму. 
С хохотом за руки в море вбегали, 
Но выходили по одному. 

Боже, спаси одинокие души, 
Всех одиноких вблизи и вдали. 
Как эти двое жили на суше? 
Так вот и жили как в море вошли. 

Музыка счастья доходит до слуха 
И отдается болью слегка. 
Входят в море старик и старуха. 
Уже под водою в руке — рука. 


СОВЕСТЬ 

Дарвина великие старанья, 
Эволюции всемирная волна. 
Если жизнь — борьба за выживанье, 
Совесть абсолютно не нужна. 

Верю я — в картине мирозданья 
Человек — особая статья. 
Если жизнь — борьба за выживанье, 
Выживать отказываюсь я. 

Есть бессовестность, конечно, но не это — 
Тянут люди трепетную нить — 
Неизвестному кому-то, где-то 
До смерти стараясь угодить. 

Кто создал чудесный этот лучик, 
И кого он не пускает вспять? 
Погибали лучшие из лучших, 
Чтобы этот лучик не предать. 

Говорить, конечно, можно много, 
Многое понятно между строк. 
Совесть есть, друзья, реальность Бога, 
И реальность совести есть Бог.