Источник: Поэзия народов Кавказа в переводах Беллы Ахмадулиной, М., 2007г.

 

Из грузинской  поэзии




МОРСКАЯ РАКОВИНА


Я, как Шекспир, доверюсь монологу

 в честь раковины, найденной в земле.

 Ты послужила морю молодому,

теперь верни его звучанье мне.

 

Нет, древний череп я не взял бы в руки

В нём знак печали, вечной и мирской.

А в раковине - воскресают звуки,

 умершие средь глубины морской.

 

Она, как келья, приютила гулы

и шелест флагов, буйный и цветной.

И шепчут ее сомкнутые губы,

и сам Риони говорит со мной.

 

О раковина, я твой голос вещий

хотел бы в сердце обрести своем,

чтоб соль морей и песни человечьи

собрать под перламутровым крылом.

 

И сохранить средь прочих шумов –

милый шум детства, различимый в тишине.

 Пусть так и будет. И с такой же силой

пусть он звучит и бодрствует во мне.

 

Пускай твой кубок звуки разливает

 и всё же ими полнится всегда.

Пусть развлечет меня - как развлекает

усталого погонщика звезда.

 

НАЧАЛО

 

О стихи, я бы вас начинал,

начиная любое движенье.

Я бы с вами в ночи ночевал,

я бы с вами вступал в пробужденье.

Но когда лист бумаги так бел,

так некстати уста молчаливы.

Как я ваших приливов робел!

Как оплакивал ваши отливы!

Если был я присвоить вас рад,

вы свою охраняли отдельность.

Раз, затеяв пустой маскарад,

вы моею любимой оделись.

Были вы - то глухой водоём,

то подснежник на клумбе ледовой,

и болели вы в теле моем,

и текли у меня из ладоней.

Вас всегда уносили плоты,

вы погоне моей не давались,

и любовным плесканьем плотвы

вы мелькали и в воду скрывались.

Так, пока мой затылок седел

и любимой любовь угасала,

я с пустыми руками сидел,

ваших ласк не отведав нимало.

Видно, так голубое лицо

звездочет к небесам обращает,

так девчонка теряет кольцо,

что ее с женихом обручает.

Вот уже завершается круг.

Прежде сердце живее стучало.

И перо выпадает из рук

и опять предвкушает начало.

 

 

Три стихотворения о Серафите

Во время археологических раскопок древнего города-крепости Армази, близ Мцхеты, была обнаружена гробница юной и прекрасной девуш­ки Серафиты; чей облик чудом сохранился до наших дней в своей живой прелести. В гроб ее проник корень гранатового дерева, про­скользнувший в кольцо браслета.

 

РАЗДУМЬЯ О СЕРАФИТЕ

 

Как вникал я в твое многолетие, Мцхета.

Прислонившись к тебе, ощущал я плечом

мышцы трав и камней, пульсы звука и цвета

вздох стены, затрудненный огромным плющом.

 

Я хотел приобщить себя к чуждому ритму

всех старении, столетий, страстей и смертей.

Но не сведущий в этом, я звал Серафиту,

умудренную возрастом звезд и детей.

 

Я сказал ей: - Тебе всё равно, Серафита:

умерла, и воскресла, и вечно жива.

Так явись мне воочью, как эта равнина,

как Армази, созвездия и дерева.

 

Не явилась воочью. Невнятной беседой

искушал я напрасно твою немоту.

Ты - лишь бедный ребенок, случайно бессмертный,

но изведавший смерть, пустоту и тщету.

 

Всё - тщета! - я подумал. - Богатые камни

неусыпных надгробий - лишь прах, нищета.

- Всё - тщета! - повторил я. И вздрогнул: - А Картли?

Как же Картли? Неужто и Картли - тщета?

 

Ничего я не ведал. Но острая влага

округлила зрачок мой, сложилась в слезу.

Вспомнил я - только ель, ежевику и благо,

снизошедшее в этом году на лозу.

 

И пока мои веки печаль серебрила

 и пугал меня истины сладостный риск,

продолжала во веки веков Серафита

красоты и бессмертия детский каприз.

 

Как тебе удалось - над убитой боями

и воскресшей землею, на все времена,

утвердить независимый свет обаянья,

золотого и прочного, словно луна?

 

Разве может быть свет без источника света?

Или тень без предмета? Что делаешь ты!

Но тебе ль разделять здравомыслие это

в роковом заблужденье твоей красоты!

 

Что тебе до других? Умирать притерпелись,

не умеют без этого жить и стареть.

Ты в себе не вольна - неизбывная прелесть

не кончается, длится, не даст умереть.

 

Так прощай или здравствуй! Покуда не в тягость

 небесам над Армази большая звезда, -

всем дано претерпеть эту муку и благость,

 ничему не дано миновать без следа.

 

ЗОВУ СЕРАФИТУ

 

Не умерла, не предана земле.

Ты - на земле живешь, как все.

Но разве,

заметив боль в пораненном крыле,

не над тобою плакал твой Армази?

 

О, как давно последние дары

 тебе живая суета дарила!

С тех пор я жду на берегах Куры,

 и засухой опалена долина.

 

Не умерла.

И так была умна,

что в спешке доброты и нетерпенья

достиг твой шелест моего гумна:

вздох тишины и слабый выдох пенья.

 

Что делаешь? Идешь?

Или пока

тяжелым гребнем волосы неволишь?

Не торопись.

Я жду тебя - века.

Не более того.

Века всего лишь.

 

Еще помедли, но приди. Свежа

 и не трудна твоя дорога в Мцхету.

 Души моей приветная свеча

уже взошла и предается свету.

 

Уж собраны и ждут тебя плоды

и лакомства, стесненные корзиной.

Как милосердно быть такой, как ты:

сюда идущей и такой красивой.

 

В молчании твой голос виноват.

Воспой глубоким горлом лебединым

и виноградаря, и виноград,

и виноградники в краю родимом.

 

Младенческою песней умудрен,

я разгадаю древние затеи

и вызволю из тесноты времен

отцов и дедов доблестные тени.

 

Бессмертное не может быть мертво.

 Но знает ли о том земля сырая,

ошибку ожиданья моего

оплакивая и благословляя?

 

Как твой удел серьезен и высок:

в мгновенных измененьях мирозданья

всё бодрствует великий голосок

бессмертного блаженства и страданья.

 

ГРАНАТОВОЕ ДЕРЕВО У ГРОБНИЦЫ СЕРАФИТЫ

 

И встретились:

бессмертья твоего

 прекрасная и мертвая громада

и маленькое дерево граната,

возникшее во мгле из ничего.

 

Ум дерева не ведает иной

премудрости:

лишь детское хотенье

и впредь расти, осуществлять цветенье

и алчно брать у щедрости земной.

 

Не брезгуя глубокой тьмой земли,

в блаженном бессознании умнейшем,

деревья обращаются к умершим

и рышут пользы в прахе и пыли.

 

Но что имел в виду живой росток,

перерастая должные границы,

когда проник он в замкнутость гробницы

и в ней сплоченность мрамора расторг?

 

Влекло его твое небытие

 пройти сквозь твердь плиты непроходимой,

 чтобы припасть к твоей руке родимой,

 удостоверясь в тонкости ее,

 

С великим милосердием дерев

разнял он узкий холодок браслета

 и горевал, что ты была бессмертна

 лишь вечно, лишь потом, лишь умерев.

 

Гранат внушал запястью твоему

всё то, что знал об алых пульсах крови

в больших плодах, не умещенных в кроне

 и по ночам слетающих во тьму.

 

Он звал тебя узнать про шум ветвей

 с наивностью, присущею растеньям, -

истерзанный тяжелым тяготеньем,

кровоточеньем спелости своей.

 

Какая же корысть владела им,

вела его в таинственные своды

явить великодушие природы -

в последний раз! - твоим рукам немым?

 

Не Грузии ли древней тишина

 велит очнуться песенке туманной:

«Зачем так блещут слезы, мой желанный?

Зачем мне эта легкость тяжела?»

 

Не Грузии ли древней колдовство

 велит гранату караулить плиты

и слабое дыханье Серафиты

не упускать из сердца своего?

 

ОСКОЛКИ ГЛИНЯНОЙ ЧАШИ

 

...И ныне помню этот самолет

и смею молвить: нет, я не был смелым.

Я не владел своим лицом и телом.

Бежал я долго, но устал и лёг.

 

Нет, не имел я твердости колен,

чтоб снова встать. Пустой и одинокий,

я всё лежал, покуда взрыв высокий

 землей чернел и пламенем алел.

 

Во мне скрестились холод и жара.

Свистел пропеллер смерти одичавшей.

 И стал я грубой, маленькою чашей,

исполненною жизни и добра.

 

Как он желал свести меня на нет,

разбить меня, как глиняную цельность,

своим смертельным острием прицелясь

в непрочный и таинственный предмет.

 

И вспомнил я: в былые времена,

 глупец, мудрец, я счастлив был так часто.

А вот теперь я - лишь пустяк, лишь чаша.

 И хрупкость чаши стала мне смешна.

 

Что оставалось делать мне? Вот-вот

я золотыми дребезгами гряну,

предамся я вселенскому туману,

 на искру увеличив небосвод.

 

Пусть так и будет. Ночью как-нибудь

мелькну звездой возле созвездья Девы...

Печальные меня проводят дэвы

в мой Млечный и уже последний путь.

 

Разрозненность сиротская моя

воспрянет вдруг, в зарю соединяясь.

И, может быть, я всё ж вернусь, как аист,

на милый зов родимого жилья.

 

Земля моя, всегда меня хранит

 твоя любовь. И все-таки - ответствуй:

кто выручит меня из мглы отвесной

 и отсветы души соединит?

 

СКАЗАННОЕ ВО ВРЕМЯ БОМБЕЖКИ

 

В той давности, в том времени условном

 Что был я прежде? Облако? Звезда?

 Не пробужденный колдовством любовным,

алгетский камень, чистый, как вода?

 

Ценой любви у вечности откуплен,

я был изъят из тьмы, я был рожден.

Я - человек. Я - как поющий купол,

округло и таинственно сложен.

 

Познавший мудрость, сведущий в искусствах,

 в тот день я крикнул:

- О земля моя!

Даруй мне тень!

Пошли хоть малый кустик -

простить меня и защитить меня!

 

Там, в небесах, не склонный к проволочке,

сияющий нацелен окуляр,

чтобы вкусил я беззащитность точки,

которой алчет перпендикуляр.

 

Я по колено в гибели! По пояс!

Я вязну в ней! Тесно дышать груди!

О школьник обезумевший! Опомнись!

Губительной прямой не проводи!

 

Я человек! И драгоценен пламень

в душе моей!

Но нет, я не хочу

сиять заметно!

Я - алгетский камень!

О Господи, задуй во мне свечу!

 

И отдалился грохот равномерный,

И куст дышал. И я дышал под ним.

Немилосердный ангел современный

 побрезговал ничтожеством моим.

 

И в этот мир, где пахло и желтело,

смеркалось, пело, силилось сверкнуть,

я нежно вынес собственного тела

 родимую и жалостную суть.

 

Заплакал я, всему живому близкий,

вздыхающий, трепещущий, живой.

О высота моей молитвы низкой,

я подтверждаю бедный лепет твой.

 

Я видел одинокое, большое

свое лицо. Из этого огня себя я вынес,

как дитя чужое, слегка напоминавшее меня.

 

Не за свое молился долговечье

в тот год, в тот час, в той темной тишине -

за чье-то золотое, человечье,

случайно обитавшее во мне.

 

И выжило оно. И над водою

стоял я долго. Я устал тогда.

Мне стать хотелось облаком, звездою,

алгетским камнем, чистым, как вода.

 

БЫКИ                   

 

Что за рога украсили быка!                  

Я видел что-то чистое, рябое,

как будто не быки, а облака

там шли, обремененные арбою.

 

Понравились мне красные быки.

Их одурманил запах урожая.

Угрюмо-напряженные белки

смотрели добро, мне не угрожая.

 

О, их рога меня с ума свели!

Они стояли прямо и навесно.

Они сияли, словно две свечи,

 и свечи те зажгла моя невеста.

 

Я шел с арбой. И пахло всё сильней

 чем-то осенним, праздничным и сытым.

 О виноградник юности моей,

опять я янтарем твоим осыпан.

 

Смотрю сквозь эти добрые рога

и вижу то, что видывал когда-то:

расставленные на лугу стога,

 гумно и надвижение заката.

 

Мне помнится - здесь девочка была,

в тени ореха засыпать любила.

О женщина, ведущая быка,

сестра моя! Давно ли это было?

 

Прими меня в моих местах родных

 и одари теплом и тишиною!

Пусть светлые рога быков твоих,

как месяцы, восходят надо мною.

 

ОЛЕНИ НА ГУМНЕ

 

Я молод был. Я чужд был лени.

Хлеб молотил я на гумне. Я их упрашивал:

- Олени!

Олени, помогите мне!

 

Они послушались. И славно

работали мы дотемна.

О, как смеялись мы, как сладко

 дышали запахом зерна!

 

Нас солнце красное касалось

 и отражалось в их рогах.

 Рога я трогал - и казалось,

что солнце я держу в руках.

 

Дома виднелись.

Их фасаду закат заглядывал в лицо.

И вдруг, подобная фазану,

 невеста вышла на крыльцо.

 

Я ей сказал:

- О,совпаденье!

Ты тоже здесь? Ты - наяву?

Но будь со мной, как сновиденье,

когда засну, упав в траву.

 

Ты мне привидишься босая,

босая на краю гумна.

Но, косы за плечи бросая,

ты выйдешь за пределы сна.

 

И я скажу тебе:

- Оденем

оленям на рога цветы.

Напьемся молоком оленьим

 иль буйвольим - как хочешь ты.

 

Меж тем смеркается, и вилы              

 крестьянин прислонил к стене,            

 и возникает запах винный,                 

 и пар клубится на столе.            

      

Присесть за столик земледельца

и, в сладком предвкушенье сна,

в глаза оленьи заглядеться и выпить доброго вина...

 

АНАНИЯ

 

Люблю я старинные эти старания:

сбор винограда в ущелье Атёни.

Волов погоняет крестьянин Анания,

по ягодам туты ступают их тени.

 

Пылает оранжевым шея вола!

Рогам золотым его - мир и хвала!

Сквозь них мне безмерная осень видна.

Уже виноград претерпел умиранье.

 

Но он воскресает с рожденьем вина,

в младенчестве влаги, что зрела века.

Ведь эта дорога и прежде вела

туда, где хранит свои тайны марани.

 

Ах, осени этой труды и сияния!

 А вон и ореха обширная крона,

-как часто под ней засыпал ты, Анания,

 и было лицо твое славно и кротко.

 

Меж тем вечереет, и, в новой долине,

всё тени бредут в неживой вышине,

как луны, мерцают волы при луне,

и столько добра и усталости в теле.

 

Как часто всё это припомнится мне:

тяжелые скрипы арбы в тишине

и, в мирном и медленном лунном огне,

Анания, и волы, и Атёни...

 

ГРЕМСКАЯ КОЛОКОЛЬНЯ

 

Всему дана двойная честь быть тем и тем:

предмет бывает

тем, что он в самом деле есть,

и тем, что он напоминает.

 

Я представлял себе корабль

всегда, когда смотрел на Греми.

Каким небесным якорям

 дано держать его на гребне?

 

Я знал - нет смерти на земле,

 нет ничему предела,

если опять, о Греми, на заре твои колокола воскресли.

Вкусивший гибели не раз,

твой грозный царь, поэт твой бедный,

опять заплакал Теймураз,

тобой возвышенный над бездной.

Кахетии так тяжела нагрузка кисти виноградной.

Вокруг покой и тишина и урожая вид нарядный.

От заслонивших очи слез в счастливом зрительном обмане, твой странник.

Греми, твой матрос, гляжу, как ты плывешь в тумане.