Биография  Адалло

 

 Источник: Адалло «Мой аул»,  М., 1969г.

Перевод с аварского Анатолия Зайца

НОЧЬ В ГОРАХ

 

Какая ночь

Стоит в моих горах —

Приют легенд

И сказочных поверий!

Легко струится

Синий полумрак,

А ветерок —

Качающийся веер.

 

Ты приезжай,

Хороший человек.

Дам бурку я.

Хоть место есть в квартире,

Все ж ты располагайся на ночлег

Под этим небом,

Самым звездным в мире.

 

Оно подарит

Звезд альпийских слог

И обрести спокойствие поможет,

Нет,

Никакой на свете потолок

Тебя к мечтанью

Так не расположит.

На травы лета

Бурку расстели

И ощущай земли согретой токи,

Самозабвенно слушай,

Как вдали

В горах журчат

Томительно потоки.

 

Затем легко

Луна взойдет в зенит,

Тебя овеет теплыми крылами.

И небо

Синей кровлей зазвенит,

Натянутое

Между тополями.

 

Тебе лягушки прокричат с озер,

Трель

Соловей рассыплет по озерам.

А ты следишь

Извечный звездный хор,

Следишь поющим сердцем,

А не взором.

 

И прошлое

Придет издалека,

Придут глаза,

Что так тобой любимы.

Потом тебе приснятся облака,

II поплывешь

Над белыми,

Над ними.

 

...Какая ночь

Стоит в моих горах —

Приют легенд

И сказочных поверий!

Легко струится

Синий полумрак,

А ветерок —

Качающийся веер.

 

***

 

ДЕТСТВО

 

Там одного учителя я знал,

Я помню суть

Его рассказов длинных,

Пусть далее гидатлинской долины

Он никогда

В ту пору не бывал.

 

Он занимался

Целый день со мной,

Он знал в долине

Каждый куст и камень.

Он не владел иными языками,

Он знал лишь свой

Один язык,

Родной.

Он говорил,

Что только здесь цвели

Большие маки

В майском сладком дыме,

Что за горами этими седыми

Конец всему,

А значит — край земли.

А дом отца считал учитель мой

Прекрасней всех домов,

Стоявших рядом,

А сад отца —

Великолепным садом,

И вечерами звал к себе домой.

Чтоб мой лелеял слух,

Прибив луну к верхушке тополиной.

Сны посылал:

Парил я над долиной, А подо мной —

Аул, и сад, и луг.

 

В июньский день

Мы покидали дом

И выходили на луга с ягненком.

И он играл щемяще так

И тонко

Мне на свирели,

Сделанной отцом.

 

За все мои причуды не виня,

Он наблюдал,

Как лез я на утесы.

Он отвечал охотно на вопросы,

Которых было много у меня.

 

Я в Койсу мок,

Катался на осле,

Я множеству занятий предавался,

А он со мной

Счастливо улыбался»

И удивлялся

Жизни на земле.

 

Природу он учил меня любить,

Нести любовь

Деревьям, травам, рекам,

 

Растил во мне он

Веру в Человека,

Учил букашки малой не губить.

 

Он солнце мне помог

Душой вобрать.

Как он учил

Быть справедливым, сильным,

А главное —

Во всех делах красивым,

Красивое вовеки не терять!

 

Он чародей был,

Мой учитель,

Маг.

Я до сих пор

Грущу о расставанье.

Он

О таком большом образованье

Мне не вручил

С печатями бумаг.

 

***

 

Спеши гореть,

Спеши слагать поэмы,

Спеши зажечь

В пути своем огни.

Чем шаг быстрей,

Тем медленнее время,

Чем тише шаг,

Тем быстротечней дни.

 

***

 

Я слышал,

Как в слепой ночи

Навзрыд о помощи кричали.

А темь и снег, как палачи,

Спокойно дело довершали.

 

В отрогах

Скорбно ветер пел,

Вопль заглушить намеревался.

А я

На помощь не успел,

И крик трагичный оборвался.

 

Смолк ветер,

Смолкнул плеск волны,

Что человека накрывала.

Такой ужасной

Тишины

Еще на свете не бывало.

 

 

***

 

ПЕСНЯ ВСАДНИКА

 

Вокруг темно и мглисто,

И все плотнее мгла.

Вдоль кручи

Каменистой

Тропа моя легла.

На гибель обрекает

Глухой ночной обвал,

В обрыв

Коня толкает

Осклизлый перевал.

 

Привет

Зиме и лету,

И осени привет!

И еду я по свету

В туман,

В закат,

В рассвет.

Преодолею реки

И горы

Без труда.

Не утомит

Вовеки

Опасная тропа!

 

***

 

ОДИНОЧЕСТВО

 

Пуст мой баул,

Изорваны одежды.

Здесь даже воздух глух и нелюдим.

Без веры в возвращенье,

Без надежды

В глухом лесу

Валяюсь я один.

 

Зову на помощь,

Только гаснут крики,

Не слышно даже полуночных сов.

И даже эхо,

Яростно и дико

Бросаясь в чащу,

Гибнет меж стволов.

 

Зову на помощь.

Только все напрасно,

Ночь впереди

И нет дорог назад.

Железные деревья безучастно

В свинцовый мрак

Безлиственно скользят.

 

Так бестолково

Сбился я с дороги

И вот нашел предел последний тут,

Один в слепом плену

У злого рока

Зову людей,

Но люди не идут.

 

О Человек,

Спаси меня от ночи,

Единым словом темень погаси.

Последнее мое из одиночеств

Своим дыханьем

В щепки разнеси.

 

Но вязнет звук во мраке,

Словно в вате...

 

Вдруг вспыхнул свет. Такой,

Что валит с ног.

И входит мать.

— Оставь бумагу, хватит.

К тебе друзья,

Встречай гостей, сынок.

 

***

 

ПЕСНЯ ВСАДНИКА

 

Вокруг темно и мглисто,

И все плотнее мгла.

Вдоль кручи

Каменистой

Тропа моя легла.

На гибель обрекает

Глухой ночной обвал,

В обрыв

Коня толкает

Осклизлый перевал.

 

Привет

Зиме и лету,

И осени привет!

И еду я по свету

В туман,

В закат,

В рассвет.

Преодолею реки

И горы

Без труда.

Не утомит

Вовеки

Опасная тропа!

 

***

 

Не гляди на стрелки, беспокоясь,

Милая, уж больно они мчатся.

Не зови меня,

Крикливый поезд.

С городом

Позволь мне попрощаться.

 

В тихом небе

Журавлей круженье,

Журавли, сюда вернетесь все вы.

А часы для вас —

Земли вращенье,

А вокзалы ваши —

Юг и Север.

 

Может быть, и я

Вернусь когда-то,

Словно птицы, в этот край и город.

Только будут там

Иные даты,

Только не вернуться

В эти годы.

***

 

СТАРИК

 

Пер. Г. Плисецкого

 

 

Не час, не неделю, не месяц, не год —

старик

впереди по дороге идет.

С тех пор

как я чувствую сердце в груди,

старик

по дороге идет впереди.

 

На гору крутую я только что влез —

а он

уже входит в раскидистый лес.

По склону меня,

словно ветром, несет —

 а он

уже поле внизу пересек.

 

Никак не могу я догнать старика!

В руке у согбенного старца —

клюка.

Порой обернется

и палкой своей

призывно помашет:

скорей, мол, скорей!

 

Вот странный старик!

Я кричу: «Погоди!

Послушай,

наверное, нам по пути!

 

 

Коль скоро у странников общий маршрут —

они не спешат,

а попутчика ждут».

 Не слышит. Уходит.

Я следом бегу.

В каком же году,

на каком берегу,

присевши на корточки возле огня,

усталый старик, ты дождешься меня!

 

Я встречу твой взгляд,

проникающий в грудь.

Ты скажешь:

«Хороший проделали путь!»

 И мне улыбнешься.

И в этот же миг

мы станем одним человеком,

старик.

 

 

 

 

 

Источник: Адалло,  «Высокогорный снег», М., 1967г.

 

ГОРЫ

(Поэма)

 

Перевел   С. Куняев

 

Они стоят в сияющих снегах,

как мачты кораблей под парусами.

Спокойствие застыло на щеках,

и ночь лежит в морщинах под глазами.

 

Когда же вы очнетесь ото сна?

Когда свое нарушите молчанье?

Что означает ваша тишина,

таит в себе какие обещанья?

 

В пустынной неземной голубизне

когда же вы качнете головами?

Какое слово скажете земле

могучими своими голосами?

 

Но вы не откликаетесь на зов,

укрылись плотно облачным покровом.

И я не слышу ваших голосов...

Иль вы оглушены атомным громом!

 

 

***

 

 

Взрывает ваши недра человек,

и нет у вас защиты и оружья.

Одно терпение из века в век.

Я не пойму такого равнодушья.

 

Койсу Аварский стонет и ревет,

подобного покоя не желает,

гранитные тела, как хищник, рвет

и вашу плоть нещадно пожирает.

 

Но размышленья ваши — о другом.

Вам все равно — пускай проходят годы.

А до того, что жизнь кипит кругом,

вам, видно, нету никакой заботы.

 

* * *

В ту ночь, когда впервые для земли

раздался в темной сакле крик мой детский,

вы, словно нарты, выросли из мглы,

чтобы оберегать меня от бедствий.

 

Куда бы я ни уходил с тех пор,

какие бы ни звали расстоянья —

в моих глазах стояли цепи гор,

и сумрак их, и снежное сиянье.

 

 

* * *

 

На Гидатлинских склонах мой аул

 стоит, укрытый горною ладонью.

Я здесь впервые воздуху глотнул,

умыл глаза жемчужною волною.

 

Койсу Аварский, на твоих волнах

я гнал плоты, да так, что весла гнулись.

На этих каменистых берегах

крыло любви моей груди коснулось.

 

Отсюда все дороги потекли,

отсюда предо мною открывался

бескрайний мир, вся широта земли...

Я уходил — и снова возвращался.

 

Не по своей ни воле, ни вине

ушел однажды. Но вернулся снова.

Знакомы клевета и подлость мне.

Но в этой песне я о них ни слова...

 

О возвращенья сладкая пора!

Поклон вам, горы.

                                   На тропах орлиных

шумели одинокие ветра,

баюкали меня на ваших спинах.

 

И наконец я путь закончил свой

и жажду утолил в родном ауле

веселою ячменною бузой,

холодной родниковою водой

и невеселой песней на пандуре.

 

* * *

 

Настала ночь. В ауле тишина.

Ночные птицы кое-где чуть слышно

поют.

А мне сегодня не до сна.

Я вышел на прогулку. И луна

со мною вместе прогуляться вышла.

 

На темных стенах свет далеких звезд.

И, удивленно глядя из-за тучи,

луна не понимает, что за гость

идет по склону каменистой кручи.

 

Мне кланяются нежно тополя,

как старики качают головами.

Родник, журчаньем душу веселя,

без устали журчит на годекане.

 

Дул не тот, и я уже не тот.

Мы постарели на четыре года.

Пусть время нас безжалостно гнетет,

но не сдаются люди и природа.

 

На лбу моем оставили года

 свою печать и расписались властно.

Где мой ночлег последний? И когда?..

Но сердце с этой мыслью не согласно.

 

Бормочет песню звонкий ручеек,

в молчанье ива расплетает косы,

и прилетает легкий ветерок

и снова улетает на утесы.

 

Ах, ветер, ты бродяга из бродяг,

ты равнодушен ко всему, дружище,

летишь, гуляешь в долах и в горах,

на пастбище, в ущелье, на кладбище.

 

Скажи мне, ветер, где твоя судьба.

Как много у тебя бесцельной воли!

Но нет земли родимой у тебя,

а значит, нет ни радости, ни боли.

 

Я на распутье. Слева от меня

стоит аул. А справа недалеко

лежит кладбище, тишину храня.

А между ними белая дорога.

 

У вечности в руках, в родной земле

лежат спокойно прадеды и деды,

и плиты, утонувшие во мгле,

в зеленый бархат временем одеты.

Ни горя, ни страстей, ни суеты.

Иду. Смотрю надгробье за надгробьем.

А на одних — высокие кресты,

другие — в Мекку смотрят изголовьем.

 

А звезды наблюдают с высоты

 и разливают синее свеченье

на монументы, камни и кресты,

всем поровну, не зная исключенья.

 

Печалюсь, горы, вашей немотой.

Вам все равно, какой кто умер смертью.

Одни лежат убиты нищетой,

другие — лестью, третьи — кровной местью.

 

Не раз по древней улице моей

чума с косой без устали гуляла,

и под копытами чужих коней

не раз земля родимая стонала.

 

Но не погиб, не сгинул мой аул

и перед гибелью и разрушеньем

не поднял рук, коленей не согнул.

Я сам тому являюсь подтвержденьем.

 

Спокойствие — прекрасная черта.

Но, горы, почему же вы молчали,

когда бродила смерть и нищета

в ауле, полном крови и печали?

 

И почему не содрогнулись вы

при виде человеческого горя,

не приподняли гордой головы?

Ох, до чего ж вы равнодушны, горы?

 

И этим вы печалите меня...

Весь мир затих. Дул заснул глубоко.

Кладбище дремлет, тишину храня.

Луна. Безмолвье. Белая дорога.

 

* * *

 

Да здравствуют утесы и трава!

Я помню вас, вы для меня как братья.

Ущелья, водопады, дерева —

спасибо вам за встречу, за объятья.

 

Ослиный рев услышу за холмом,

где пролетело детство быстротечно,

Снимаю шапку перед пастухом,

седой овчарке кланяюсь сердечно.

 

В недавнем непокорный властелин,

седой Койсу не просто катит камни,

но мирно крутит лопасти турбин —

и яркий свет горит на годекане.

 

Вы знаете, что значит годекан!

Базар, и танцплощадка, и газета,

и место отдыха для аульчан,

и школа остроумья для поэта.

 

Друзья отца, заботясь обо мне,

начнут беседы плавное теченье,

мол, каково мне в дальней стороне

и скоро ли закончится ученье.

 

Пусть я не гость. Но все же старики,

навстречу мне достойно поднимаясь,

зовут меня движением руки,

приветствуют и руку пожимают.

 

Д эти камни тоже дети гор,

они блестящи от прикосновений,

они лежат и помнят разговор

десятков предыдущих поколений.

 

На этом камне старец-звездочет

с звездами говорил неутомимо.

И земляки, воздав ему почет,

назвали камень — «Камнем Ибрагима».

 

***

 

Я внук его. Я горец. Я люблю

 не торопясь бродить по годекану.

Вот здесь, на этом камне, Шамилю

девятую перевязали рану.

 

Когда-то песни деда моего

 на этом месте слушали джигиты.

 Пусть нет на камне имени его —

но главное, что песни не забыты.

 

Какая тьма преданий и прикрас!

Давным-давно другая песнь поется,

а мир как был гостиницей для нас,

так и сегодня ею остается.

 

Таков закон. Все мы по одному

всего лишь капли в человечьем море,

о скалы бьемся, и летим ко дну,

и подаем свой голос в общем хоре.

 

Мы — родники. Но высохнет один —

тотчас другой, еще звончей, родится

 и устремится, чтобы до стремнин

грохочущего моря докатиться.

 

Волна захлестывает небеса,

и нет предела океанской тверди,

и ни начала нет, и ни конца,

и нет ему забвения и смерти.

Не уставая, мировой оркестр

 и день и ночь грохочет беспрестанно,

и гром ударов множества сердец

нам слышится в прибое океана.

 

В его движенье наше торжество,

бессмертье наше и надежды наши.

Но если оторвешься от него —

не дай мне бог испить из этой чаши!

 

И потому так горько видеть мне,

что нету рядом тех, кто сердцу милы,

и я страдаю, что в чужой земле

забыты их печальные могилы.

 

Я вспоминаю, давний друг, тебя.

Кому в наследство от тебя достались

 твой ум и страсть высокая твоя,

твои мечты, мой дорогой товарищ!

 

Рожденный мыслить, строить и любить,

ты шел по жизни, плача и ликуя.

Не понимаю, как могла пробить

такое сердце вражеская пуля.

 

Заходит солнце. Вот уж нет его.

И вспыхнули огни в домах аула.

Но только окна дома твоего

нерадостно глядят и светят тускло.

У очага, у скромного огня,

седая мать наедине с печалью

сидит и думу думает одна,

а старый кот играет ветхой шалью.

 

На камни годекана, словно дождь,

плоды роняет наша шелковица,

и вздрогнул я, когда в слепую ночь

слетела с дерева ночная птица.

 

На отдых к добрым семьям до утра

идут-уходят сверстники и други.

Но лишь наступит светлая пора,

к работе вновь потянутся их руки.

 

А мне не спится. Ни в одном глазу.

Мне голову отяготили думы.

Иду. Молчу. И на плечах несу

моих раздумий полные хурджуны.

Теснятся горы темною толпой.

Я тайну их молчанья не постигнул.

Быть может, недра их полны тоской

о тех, кто этот мир навек покинул?

 

Рожденья миг — прощанья скорбный миг…

А может быть, грустят седые горы

от горькой мысли, что у гор самих

нет никогда ни радости, ни горд.

 

* * *

 

Вершины розовеют поутру.

Восход подобен яркому пожару,

и солнце из расщелин гонит мглу

и облаков трусливую отару.

 

Грешно, ей-богу, в этот птичий час

 лежать лениво в Дреме безмятежней.

Над головою небо, словно чан,

что переполнен сывороткой свежей.

 

Седой дымок над крышами плывет,

и голуби воркуют на балконе.

«Ворчами!»  — раздается у ворот,

где нервно ржут оседланные кони.

 

Девичья песня слышится в полях,

над головой кружит и замирает.

Чабан невольно замедляет шаг,

услышав эту песню — замедляет.

 

Собачий лай и петушиный крик,

ворчанье тракторов, овечий говор —

о, сколько звуков принеслись за миг

и вдруг слились в один весенний гомон!

 

Я славлю земляков. Они берут

дары земли уверенной рукою,

и в труд моей республики их труд

впивается широкою рекою.

 

Меня зовет их трудная страда.

Не то чтоб опостылела наука,

не то чтоб надоели города,

а просто не могу я без аула.

 

Не с другом, не с возлюбленной своей

я думал, уходя на край аула,

о судьбах гор и о судьбе людей,

о песне, что в тумане утонула.

 

Прислушаюсь, как дерева шумят,

как ручейки бормочут спозаранку,

покамест горы в сумерках парят

и примеряют солнечную шапку.

 

Цветы вершин блистают в вышине,

цветы долин еще во мраке тонут,

и на судьбу в рассветной тишине

цветы долины сетуют и стонут.

 

Но вот мгновенье — и да будет свет!

И, устремившись к алому потоку,

земля, как отдохнувший человек,

выходит на широкую дорогу.

 

Но что за девушка у родника?

Пришла, кувшин на землю опустила.

И неожиданно у родника

меня такая жажда охватила!

 

Мне показалось, я давно пленен

знакомыми бесшумными шагами,

водою родниковой опьянен,

и я невольно произнес: «Ворчами!

 

Неизгладимы времени следы,

но, к счастью, над тобой оно не властно.

Увяли прошлогодние цветы,

а ты цветешь — по-прежнему прекрасна!»

 

«О нет, ты перепутал времена,

но, правда, по существенной причине:

мою сестру ты принял за меня,

но не к лицу забывчивость мужчине.

 

Счастливой матерью успела стать

твоя любимая и без смущенья

тебе вчера просила передать

салам, я выполняю порученье!»

 

«Благодарю за слово, за салам,

но думаю, что нужно нам с тобою

сегодня прогуляться по садам

и кой о чем поговорить с луною».

 

«Что ж, хорошо. Но долго не могу.

Над книгами сижу сплошные сутки —

и так боюсь... Готовлюсь в МГУ...» —

 «Чего бояться! —

Поглядишь Москву!» —

«Чего?

Ты знаешь наши предрассудки...»

 

«Сестра, сестра! Столица озарит

твою судьбу высоким, добрым светом

и словно мать с тобой заговорит,

поможет наставленьем и советом.

 

Горянка черноглазая моя,

дерзай, учись и расцветай как роза

Лети, не бойся, только у меня

к тебе, сестра, такая будет просьба.

 

В твоей душе да будет сохранен

Кувшина звон у этого колодца.

Горянки с незапамятных времен

поили чабанов и полководцев

прозрачною водой из родника

и эту свежесть в кувшине хранили

и пронесли ее через века,

не запятнали и не уронили...»

 

* * *

 

Я взял кувшин. Холодная вода

к моим губам горячим прикоснулась,

и остудила жаркие уста,

и зеркалом прозрачным обернулась.

 

и цепи гор, и неба синева,

и два лица, которые склонились

над чистой влагой, что хмельней вина,

в том зеркале внезапно отразились.

 

И вспомнил я прошедшие года,

ее полуопущенные веки

и солнечные черные глаза...

Мне это солнце не забыть вовеки.

 

Как будто бы во сне передо мной

 она стояла. Брови и улыбка...

Такой же голос, низкий и грудной,

и косы цвета золотого слитка.

 

И как я ни стараюсь убедить

себя, что это — младшая, другая,

но трудно сердце мне уговорить,

что мне она совсем не дорогая.

 

Как облачко, ночуя на груди

утеса, неизбежно испарится,

вот так и чувство юное любви

погасло и уже не загорится.

 

Иные встречи радуют меня,

вся жизнь моя — совсем другая повес

но от того весеннего огня

в глазах моих сияет тихий отсвет.

 

Л время, не расспрашивая нас,

идет своей походкой неизменной

и обновляет землю каждый час,

без отдыха шагая по вселенной.

 

Последние вечерние часы —

и где-то недалеко день разлуки.

Я взял стихи Гамзата Цадасы

и на траву прилег, раскинув руки.

 

* * *

 

Стоите вы в сияющих снегах,

Как мачты кораблей под парусами.

Спокойствие застыло на щеках,

И ночь лежит в морщинах под глазами.

 

Когда же вы очнетесь ото сна?

Когда свое нарушите молчанье?

Что означает ваша тишина,

таит в себе какие обещанья!

 

В пустынной неземной голубизне

когда же вы качнете головами!

Какое слово скажете земле

могучими своими голосами!

 

* * *

 

Деревья потемнели, отцвели,

сухие листья по дорогам рыщут,

и улетают к югу журавли

и в дальний путь меня печально кличут.

Я говорю: пришла моя пора.

Пусть на прощанье в день моей разлуки

мою рубашку выгладит сестра,

заштопает поношенные брюки.

 

Я оставляю бурку над ковром,

из чемодана плащ короткий выну,

и оберну папаху башлыком,

и помолчу, и отчий дом покину.

 

Лихой скакун скучает обо мне,

о каменистых тропах, о стремнине.

Я тоже заскучал о скакуне,

летя на председательской машине.

 

Но все больнее расставанья час

и сердца опечаленного сжатье.

Родные горы, заверяю вас,

что скоро к вам я возвращусь в объять».

 

Я человек, и я жалею вас.

Жалею за молчание, за строгость,

за ваш безмолвный горестный рассказ,

за беззащитность и за одинокость.

 

Седеют ваши темные виски,

и потому, что все на свете бренно,

в развалины и в черные пески

вас превратит безжалостное время.

 

Не вечно будут гордые орлы

летать к своим высокогорным гнездам,

не вечно будут из туманной мглы

сиять вершины и тянуться к звездам.

 

Какая невеселая судьба!

С челом, покрытым траурною тучей,

стоите вы, жалеете себя,

задумавшись о смерти неминучей.

 

А я счастливей — плачу и пою

и убежден, что все-таки оставлю

своей земле хотя бы песнь свою,

не просто сгину, пропаду, растаю.

 

Я к звездам обратил свое лицо,

я прикоснусь к ним этими руками,

Пускай земля кружит, как колесо!

Кружи! Я счастлив этими кругами.

 

Мой древний предок мне наметил цель,

и я не позабыл ее мерцанья,

передо мною протянулась цепь

великих дел, завещанных отцами.

 

А жизни нет ни края ни конца.

Другие сменят нас на этом свете.

Без устали работают сердца,

а перед ними — гибель и бессмертье.

 

* * *

 

Но я опять в который раз о том...

И вновь и вновь я повторяю это:

родные горы, самым сладким сном вы остаетесь в сердце у поэта.

В какой бы ни был я другой земле, в какие бы ни залетел просторы, — я не забуду тучу на скале, сиянье ваше не забуду, горы!

 

 

МНЕ СНИЛСЯ СОН

 

Перевел А. Заяц

 

Мне снился странный сон:

остановилось время.

И я пришел в невиданный восторг, —

вокруг шумят июньские деревья,

пылает снежной свежестью восток.

 

Колышутся черемухи бесшумно,

и птицы в рощах празднично трубят.

Мне двадцать пять. И счастлив я

безумно,

что мне вовеки будет двадцать пять!

Мерцают маки

ало и крылато,

горят рубинами

в негаснущей росе,

меня любимая встречает у Арбата

с невянущими маками в косе!

Летит пыльца,

на брови оседая.

 

 

Мне не опасен

ни предел, ни срок,—

Когда бы ни приехал —

мать седая,

меня встречая, выйдет на порог.

Какой рассвет

стоит перед глазами!

Я все успею,

все мне по плечу.

Я счастлив так,

что хочется внезапно

прильнуть лицом

к студеному ключу.

 

...Мне снился странный сон:

остановилось время,

и все окутано сиреневою мглой.

Я радовался вешнему горенью

рассветных зорь,

встающих над землей.

Я счастлив был,

что в «том мире прочном

средь белых зорь,

встающих на дыбы,

я буду жить

и буду петь бессрочно,

не испытав коварностей судьбы,

поверив, что не все на свете бренно,

что нету счета

песням у певца.

 

Мне снился странный сон:

остановилось время.

Казалось, нет

у радости конца.

Я медленно

и тихо

вгляделся,

О чем-то загрустил я.

Но о чем?..

На все века

иным осталось

детство

беспечная

погоня за мячом.

На все века

иным осталась —

старость...

Мне

надоело

это волшебство.

Мне под застывшим небом —

все осталось.

Мне не осталось в мире —

ничего.

О, новых трав

неистребимый запах!

О, новых утр

неповторимый ритм!

Скажите мне,

когда же грянет

завтра

 с неутолимой жаждою

творить.

Мне стало жутко.

 

Стали маки серыми.

Поблекла свежесть алая вдали,

Не знаю я —

на юге иль на севере

на все века

остались журавли.

 

Мне снился странный сон:

остановилось время.

Остановилось вечное боренье.

Вспорол будильник

сразу

тишину.

И встал рассвет.

Вокруг гремело время.

Как жутко быть —

хотя бы на мгновенье,

хотя б во сне —

у времени в плену!

 

 

 

***

 

Перевел Г. Плисецкий

 

Среди цветов, на бугорке

сижу в безмолвии великом.

Ночная птица вдалеке

долину оглашает криком.

 

Внизу бежит ручей, звеня.

Дрожит нагретый за день воздух.

С улыбкой глядя на меня,

вверху шушукаются звезды.

 

А я сижу себе в цветах,

в безмолвии земного лона,

и улыбаюсь просто так —

взволнованно и удивленно...

 

 

***

 

ОБЛАКО

 

Перевел Г. Плисецкий

 

На поляне, заросшей густою травою,

ты лежишь и следишь с напряженным вниманьем

за скользящими медленно над тобою

облаками, подобными воспоминаньям.

 

Ветер — скульптор.

Что хочет из облака лепит:

станет облако лебедем белокрылым,

дунет ветер — и ослепительный лебедь

обернется прожорливым крокодилом.

 

Обернется лиса косолапым медведем,

обратится в девицу свирепая львица...

Все внезапно смешает изменчивый ветер,

и безликое облако дальше умчится.

 

Ты разлегся в траве и следишь не мигая,

как скользит по земле, от тебя убегая,

как далекой равнины касается тенью

мимолетное солнечное затменье.

 

Вот скользящая тень догнала пешехода,

вот она соревнуется в скорости с конным,

омрачила в сверкающем озере воду,

подбирается к домикам светлооконным.

 

Бесполезно скользит по земле и безвредно,

и проходит, проходит, проходит бесследно.

Растворится в эфире, исчезнет, растает —

ни печали, ни радости не оставит.

 

Неужели, ты думаешь, неужели

жизнь — всего только тень, без причины и цели?

У природы безмолвной ты просишь ответа.

Неужели ответ ее — облако это?

 

 

***

Перевел Г. Плисецкий

 

Вода в ручейке

всю ночь не смолкает.

Неярко сверкает

огонь вдалеке. Виток за витком

земля наша крутит.

Так было — так будет,

до нас — и потом.

 

Над громким ручьем

склонясь сиротливо,

грустит моя ива

и ночью и днем.

Лет двадцать назад

посажена мною.

Дожди ее моют,

и рвач-листопад

ее обдирает.

Над громким ручьем

и ночью и днем

грустит-обмирает...

С далекой звездой

играю в гляделки.

То с яркой, то с мелкой,

то с этой, то с той...

Упала звезда —

дугу прочертила.

Грустит моя ива,

родная сестра.

Про жизнь и про смерть,

про печаль наших судеб...

Так было — так будет,

и ныне — и впредь.

 

 

 

* * *

Перевел Г. Плисецкий

 

Везет меня поезд — не знаю куда.

Летят под откос за годами года.

И ночью и днем — только грохот колес

и в сердце моем молчаливый вопрос:

 

Куда я спешу? Для каких это дел?

Когда, на какой остановке я сел?

Не помню... Не помню начала пути,

не знаю вокзала, где должен сойти-

 

То жарко, то холодно сердцу в груди.

Ни сна, ни покоя ему впереди.

Вагон-ресторан или тамбур в дыму...

Где место мое — я никак не пойму.

 

* * *

Перевел Г. Плисецкий

 

Прощай,

печаль!

Пускай приходит радость

хоть ненадолго.

Радость,

где же ты!

Веселых птиц щебечущая стая,

меня увидев,

улетает прочь.

Веселые весенние цветы,

меня увидев,

тут же увядают.

Восходит солнце красное,

горит,

но и оно печального не греет.

Восходит удивленная луна,

с улыбкой странной смотрит на меня

и холодно прощается со мною.

С одним лишь ветром

в дружбе я теперь.

Еще не научился я терпеть.

Еще не нахожу в покое смысла.

Приди, о радость!

Уходи,

печаль!

Дай

с радостью побыть наедине...

 

 

 

***

Перевел Г. Плисецкий

 

Проснулся я. Еще не рассвело.

Вокруг — черно, а впереди — бело,

как будто вдалеке маячит свет...

И я пошел за этим светом вслед.

 

Я долго шел, уже не чуял ног,

а все никак достичь его не мог.

Рассвет то разгорался, то слабел.

Для бодрости я по дороге пел.

 

Покинул я наезженный большак,

увидел дом в лесу, замедлил шаг.

Открылась дверь, и кто-то пригласил

меня зайти: поесть, набраться сил.

 

Среди людей я очутился вдруг.

Они сказали: «Мы слыхали, друг,

как ты поешь. Ты, видимо, поэт!

Останься здесь. Дороги дальше нет».

 

Но как же свет вдали? Я видел сам!

 «Свет впереди — обман. Не верь глазам.

Он столько раз манил — и снова гас

при приближенье. Это не для нас.

 

Мы в миражи не веруем давно.

Мы молимся пандуру, пьем вино...»

Но кто же вы, чья хата в стороне

«Поэты мы», — ответствовали мне.

 

 

***

 

МОЕ ИМЯ

 

Перевел Г. Плисецкий

 

Родня мне обычное имя дала:

как многих, назвали меня — Абдулла.

 

Лет десять прошло, и какой-то мудрец

 мне имя мое объяснил, наконец:

 

«Раб божий, аллаха слуга — Абдулла!»

Вот что это значит. Такие дела.

 

Я громко смеялся. Я жизни был рад.

Не знал я такого понятия — «раб».

 

Веселым казался мне мир и простым.

С годами, однако, восторг поостыл.

 

Я понял в течение этих годов:

полно в этом мире богов и рабов.

 

Нашел я того старика — знатока

по части арабского языка:

 

«Аллаху служить не желаю, старик.

Как там «справедливость»! Узнай-ка из книг!»

 

 

Я стал — Адалло. Но почти что у всех

в ауле моем это вызвало смех.

 

Ведь так же звучит и читается так

аварское слово: «блаженный», «чудак».

 

* * *

Перевел Г. Плисецкий

 

Пройдет и это лето,

и двадцать зим пройдет.

Жизнь опалит поэта

и холодом проймет.

 

Пока еще не старость —

не молодость уже...

Что у тебя осталось

от этих лет в душе?

 

Все может в жизни статься,

пока ты не остыл...

Не дай мне, боже, сдаться,

не дай мне стать пустым!

 

***

 

ВЕТЕР ВЕКА

Перевел А. Заяц

 

Грохочет ветер.

Как грохочет ветер!

Какие песни грозные поет!

Он рвет цветы,

он нагибает ветви,

он птицам

приземлиться

не дает!

Он облака

неистово шатает,

он по горам

восторженно шагает,

он с лету

всю планету огибает,

он никогда

нигде

не погибает,

он только лишь

мятежно засыпает,

когда дороги лепестками

засыпает.

И вот тогда мы ощущаем

свежесть,

такую незахватанную

свежесть,

такую неистраченную

нежность,

Такую неприрученную

нежность,

что исчезают

тени ночи тая,

что сразу зацветает

в поле рожь.

В каком великолепном сочетанье

в себе ты

мощь и ласку бережешь!

Ну что ж, давай, крылатый и безбрежный,

греми в ушах,

стучась о небеса,

чтоб был и я

неистовым и нежным,

крылатым, сильным,

добрым,

знойным,

снежным.

Бей, ветер века,

звонче

в паруса!

 

 

 

* * *

Перевел А. Заяц

 

Мне не спится,

не спится,

не спится,

Между гор серебрится луна.

Да скользит, как огромная птица,

Тишина,

тишина,

тишина.

Звезды синие падают косо,

И, по улицам

тени стеля,

Чуть звенят,

чуть звенят, как стрекозы,

Тополя,

тополя,

тополя.

 

Это сердце твердит повторенье

Всех названий цветов и светил,

Всех имен ручейков и деревьев,

Всех, чей пламень мой путь освятил.

 

Я не сплю.

Я успею с излишком

Отоспаться и снова устать.

Я не сплю.

И не спят обелиски

И надгробные камни не спят.

 

В дни цветений

Осенних и вешних

Самым малым и самым большим —

Каждым делом

и вздохом ушедших

Предначертано бодрствовать им.

 

Люди смело уходят, как реки,

Чтобы больше не двигаться вспять.

Беспокойно

Далекие предки

Под надгробными плитами спят.

 

...Но ревели

В ущельях потоки,

А над ними

Взлетали мосты, —

И опять приходили потомки

И растили На склонах цветы!

 

 

* * *

Перевел А. Заяц

 

Седой старик задумчив,

словно горы,

Он окружен заботой и почетом,

Сидит в тени и думает о чем-то;

Ему сто лет; умрет он, видно, скоро.

А на руках его набухли жилы,

Он смотрит мудро, гордо, словно горы,

Но время сил давно его лишило,

И он умрет—

Так время порешило.